В далеком 1777 где-то на просторах туманного Альбиона Ричард Бринсли Шеридан создал гениальнейшую комедию нравов и дал ей весьма лаконичное название, отражающее не столько главную мысль пьесы, — хотя и этого с лихвой — сколько давно обосновавшуюся и прочно занявшую свои позиции манеру поведения высших кругов Англии, неплохо отражающую и настроения в стране. Если вкратце, то пьеса, казалось бы, про женщину, в молодости ставшую жертвой клеветы. И это женщина — между прочим носящая гордый титул «леди» - теперь не знает большего наслаждения, чем высмеивать людей, принадлежащих к одному с ней кругу. Так, в остроумных диалогах и занятных пикировках, и проходят ее аристократически-размеренные будни; высмеивает и злословит она исключительно ради удовольствия. Обычно. А сейчас же она преследует свои личные мотивы. Это про пьесу. Предположительно.
А в не таком уж и далеком 2002 на телеканале «Культура» (да-да, сначала это было не НТВ) начала выходить одноименная программа, целью которой было не позлословствовать, а «провести психологический анализ образа героев, так называемый психоанализ имиджа».
Ну, где школа, там и учителя. Хотя в нашем случае это скорее воспитатели — только представители этой чудной профессии знают тысяча и один способ запихивания манной каши в ребенка, который, в общем-то, совсем не голодный и, скорее всего, будь его воля, с большим интересом бы разбивал беленькие, мягкие комочки, чем глотал вязковатую, комковатую и совсем не сладкую жижу. А еще наши воспитатели очень любят морализировать самые незначительные поступки и читать нотационные проповеди — кто еще способен все это сделать помимо Татьяны Толстой и Авдотьи Смирновой? Никто, естественно, вот и пришлось нашим высокодуховным любительницам черных водолазок и коротких стрижек кормить детишек манкой, то есть, простите, просвещать народ.
Вот уж не знаю, что там насчет «психоанализа имиджа», а злословствуют они вдоволь. Без зазрения совести, остановки и всякого такта, просто потому, что считают это правильным. Иногда кажется, что это из разряда «моя левая пятка так захотела» или «а почему нет?» И правда, почему нет? Почему все это: бесконечные нотации, легкое презрение в голосе, пусть порой и оправданное, и игра в «кто кого перекричит», - почему это так раздражает? Может, от того, что отсутствие писательского таланта у очередной светской львицы, решившей написать книжку, - это очевидность, не требующая сорока трех минут на разъяснения и допросы? Или, может, от того, что беседа проходит согласно внутреннему сценарию ведущих: если вначале Толстая или Смирнова говорят о госте с восхищением, то все — жди светской, приятной и теплой беседы; если же гость поносится в гримерке — покупай затычки и любуйся на картинку с выключенным звуком. В любой школе всегда есть учительница, от настроения которой зависит твоя оценка за контрольную.
Правда иногда сильно хочется рукоплескать и расцеловать экран — что не говори, но ставить людей на место, пусть и посредством полного морального уничтожения, ведущие умеют. Вместе с тем, иногда они бывают милейшими людьми, просто шелковыми. Естественно, их поведение опять же зависит от их внутреннего восприятия гостя. Субъективизм. А что делать? Сильнее всего ведущие любят настоящих поэтов — тех, которых считают настоящими — и совсем не стесняются в этом признаваться: «Мы к поэтам относимся с сугубым и особым уважением». И это даже несмотря на то, что часто, как, например, с Верой Павловой, во мнениях они не сходятся. Но даже тогда их интервью остается нейтральным и уважительным делением мыслями, а не переходит в разряд скандального торгашества. «Мы, как вы хотите», - очень мило, не правда ли? Еще милее, когда на пренебрежительное заявление Прилепина о Зощенко ведущие удивленно переглядываются и изрекают нестареющее «очень неожиданно», и это при том, что Толстая этим социалистическим сатириком нередко и очень бурно восхищается. Самое удивительное, что секундой позже, уже на другое заявление Захара Прилепина та же Толстая довольно смеется: «Наконец-то меня кто-то понимает!». Ну и что это? Хоть бы поспорила для приличия. А то сразу: «Садись, пять!»
Однако к людям, которым не посчастливилось подпасть под лояльность, Толстая и Смирнова совсем не так добры. Допустим, Арбенина, которую на передачи рассматривали исключительно как поэта, подверглась нешуточным нападкам черных водолазок — разве что линейкой по рукам не били.
Вот и получается, что одни после программы говорят «я на удивление хорошо себя чувствую!», а другие отказываются давать интервью; передачи с третьими в эфире и вовсе не появляются.

Чему учат в школе? Отношению. В нашей «Школе» отношение очень правильное. Не к людям, может быть, но к литературе — точно. «Русская литература, если мы не будем считать несколько великих гор, оставшихся позади, еще даже не начала показывать, на что она способна, - это абсолютно глубочайшие колодцы, из которых только сейчас начнет бить вода. Ей ничего не страшно: ни цензура, ни, что намного важнее, ее отсутствие, ведь именно отсутствие рамок пугает больше всего». После подобного очень хочется верить в компетентность Толстой.

Ведущие строго держат имидж. Вот смотришь на них и думаешь: «А кто тут леди Снируэл? Кого, собственно, в давно прошедшей молодости оклеветали?»
Почему-то в нашей стране красивым и молодым злословить и иронизировать не положено. Это можно только метрам. А ты стой в сторонке и восхищайся, иногда думая про себя: «Да смени ты уже эту черную водолазку!» Бог с ней с черной водолазкой — ее и так уже затаскали все, кому не лень, просто этот образ высокодуховной, интеллектуальной, образованной, эмансипированной женщины так въелся в мозг, что мы теперь понимаем: Татьяна и Авдотья и в розовом останутся Толстой и Смирновой. А для меня «Школа злословия» навсегда останется величайшей комедией нравов Шеридана.

Понятно, что важнейшим источником, вдохновляющим и питающим Осокина, является фольклор. Однако под рукой Дениса устное-народное творчество делается совершенно авторским высказыванием самого высокого полёта. Происходит что-то непонятное, непонятое, щелчок, и коллективное бессознательное выливается в прозу мастера и эстета с орхидеей в петлице.
Дмитрий Бавильский.

В книге Осокина сплавляются эротические, некротические и мистические мотивы. Сам автор пишет в предисловии: «предложенная литература делится надвое – примитивизм и литература для мертвых». По сути дела, и то, и другое есть в каждой осокинской мини-книге. Если примитивизм здесь – это «неостранение», восприятие чудесного как обыденного, то «литература для мертвых», напротив, остранение, предание знакомым предметам и явлениям трансцендентных черт.
Данила Давыдов.

Повесть Дениса Осокина «Овсянки» увидела свет в октябре 2008 году в журнале «Октябрь». Осокин — выпускник филологического и психологического факультетов — является лауреатом независимой литературной премии «Дебют» и постоянным автором «Октября» и «Знамени».
В 2010 году по повести был снят одноименный фильм, режиссером которого выступил друг Осокина, Алексей Федорченко, а сценаристом — сам автор. Фильм был представлен на 67-ом Веницианском кинофестивале, где получил приз за лучшую операторскую работу и симпатии экуменического жюри и его председателя — Квентина Тарантино: «это прекрасная, великолепная картина! Мы дали ей лучшие оценки! Этот фильм замечателен по всем параметрам! Здорово, просто шикарно!» Однако одобрение большинства российских критиков фильм так и не получил.

Овсянки — это такие маленькие птички; не то зяблики, не то чижи. Хотя кто его знает, что там это слово могло означать у мерян. А меряне — это потомки финского племени мери, растворившееся среди славян много веков назад. Живут они в безвестных поселках и городах. Один из них стоит на речке Неи, которая впадает в Волгу. Именно из этого города родом Аист Сергеев — фотограф с славянско-старообрядческим именем. В общем-то от старины, славян и старообрядчества здесь не только имя, но еще и фольклор, так сказать. Ни то придания, ни то действительно жизнь, а люди в Нее какие-то совсем народно-сказочные: «лица невыразительные 
как сырые оладьи, волосы и глаза непонятного 
цвета, глубокие тихие души, половая распущенность, страсти не кипят, частые разводы, убийства и самоубийства не имеют видимых оснований, 
ласка всегда внезапна, исступленно-отчуждена...» Своя жизнь, мутная для посторонних, но прозрачная и искрящееся для мерян; свои традиции, непонятные, недоступные, утерянные в веках, но все еще почитаемые, выполняемые и священные; свое понимание — мир, жизнь, смысл, Бог. Все это настолько фольклорно, ирреально, традиционно, что почти не веришь в существование такого явления.
Смысл здесь задается атмосферой. Причем атмосферность, кажется, здесь преобладающая, главенствующая. Она как бы лейт-мотив. Она тем легким звучанием проходит через всю повесть, как гусли Садко, как пастуший рожок, как народная жалейка. Денис Осокин не нашел лучшего способа выразить ее, чем через знаки препинания: точки, почти полное отсутствие сложных оборотов и поголовное отсутствие заглавных букв, а она — это атмосферность — между тем не нуждается в способе выражения. Она просто чувствуется. Она проживается героями, едущими сжигать веретиницу - любимую женщину, и просто Танечку. Она каким-то образом и дотлевает вместе с искрами танечкиного костра. Она просачивается сквозь пальцы с водой-божеством. Опускается на дно подобно печатной машинке. Летит с моста, сопровождая «геленваген». В любом случае она умирает, как только кончается повесть.
А эти предложения, словно торопливые записи в дневнике, неприкрытые, неразукрашенные факты: «поели икеа-
вских сосисок, чтобы быстро покончить с голодом. сходили в туалет. повернули в обратный путь. я заметил черный телескоп в каком-то отделе и подошел к нему. подплыла душистая девушка 
лет двадцати и мне про него рассказала. я поблагодарил — она попрощалась». Несмотря на всю обрывочность, кажущуюся комковатость, краткость, слог повести тягучий, ленивый, талый, словно снег, возможно, немного грязный, от того, что непривычный, больной, как будто хромоногий. А хромоногость она всегда есть, когда появляется что-то новое. Это от непривычки. Это пройдет. Проходит после двух-трех абзацев. Тогда-то и оказывается, что Нея на мерянском — овес.

Из актуального, на мой взгляд, здесь все та же урбанизация. То есть антиурбанизация. Ну, это как существуют утопия и антиутопия. Наш с вами мир — это полнейшая антиутопия: технический прогресс, постиндустриализм, постмодернизм, капитализм — и прочие измы. А вот спокойный, размеренный, обособленный, почти деревенский мир мерян, с замерзающими зимой речушками и натуральным обменом — практически утопия. Правильная ли? Или как у Свифта — только видимая?
Второе — верность традициям, обычаям предков, мерянскому духу. Вот какие у нас с вами обычаи? Собраться семьей на Новый Год, заколоть поросенка на пасху, не купаться в водоемах после Ильи пророка. Что мы знаем? Вернее, не так: что мы храним? Что помним? В конечном счете, во что верим? Должно быть, гораздо лучше, когда не существует богов, в которых нужно верить, чем когда они существуют, но в них никто не верит...
И, конечно, отношение к смерти. Что это такое вообще? Здесь — никакого света в конце туннеля, никакого вечного блаженства, но и ада никакого. Ничего. Забвение. Пустота. Страшно! Так ведь намного страшнее, нежели привычное «и окутали его ангелы в белый савон». Почему? Ведь смерть сама собой представляется концом пути... Однако нам, людям, проще всего верить, что это начало чего-то нового, а не конец. А у мерян ведь совсем другое отношение: «слово нет — любимое слово мери. даже значение слова да мы нередко стараемся передать через нет. меня нет здесь уже четыре месяца. мы разбились с мироном алексеевичем на обратном пути. овсянки помогли нам в этом». Овсянки именно помогли. Они не убили — помогли. Между тем и некоторым мерянам хочется остаться на этой земле, потому они и ходят топиться. Однако специально топиться нельзя — «это нескромно», да и вода, сулящая бессмертие, таких людей не примет. Чем-то напоминает «самоубийцам не попасть в Царство Небесное», не обрести бессмертия. Оно, может, и похоже, но вот отношение... Меряни странно отстранены от смерти, они вспоминают об умерших, рассказывают, показывают, доверяют, но не сетуют, не бегут, не кричат. Они как будто в другой реальности, абстрагированы — они принимают. Как должное. Как конец. А он ведь, между тем, не должен быть таким: тихим, мирным, одиноким, на диване в соседней комнате. Это неправильно. И не из-за того, что нас учили плакать над могилами близким, вспоминать их, отмечая девять и сорок дней, горевать, желать им светлой памяти, рассказывать о них не одному человеку, а передавать память поколениям, потомкам. Это не потому, что нас не так учили. Просто это не по-человечески, не по-людски.

Система человеческих ценностей зависит от воспитания, от среды, от отношений. От социума, если угодно. Принять мерянскую систему, понять ее, осмыслить до конца, мне лично очень сложно. Однако повесть от этого не утрачивает своей легкой прелести, туманной задумчивости, горьковатой новизны. Она светла и где-то печальна. Она вся в воспоминаниях, она из воспоминаний соткана. Она в ощущениях, в атмосфере. Ее сложно понять, легче — почувствовать. Если правильно чувствовать, то даже немного неуместные, казалось бы, сексуальные подробности, будь то нежные отношения Мирона с женой или же традиционное приветствие Аиста и милиционера Зои, не вызовут отторжения или же отвращения. А влиться в эту атмосферу не составит особого труда: слово, оно есть, оно проскальзывает, создает стиль. Именно осокинскую повесть теперь нельзя спутать ни с чем другим — не из-за обилия точек и отсутствия прописных знаков, но именно из-за этой неповторимо-светлой, звонко-серебряной атмосферы.
Только вот незадача: не все таким слогом напишется. А если и напишется, второй раз, не про Аиста Сергеева, будет уже не так гулко, не так тонко, не так сильно.

Originally posted by eyra_0501 at Статьи Олега Кашина